Житие исповедницы Ираиды Тиховой. 7 августа

Исповедница Ираида родилась 16 декабря 1894 года в селе Котове Мышкинского уезда Ярославской губернии[1] в крестьянской се­мье Осипа Ивановича и Анны Александровны Тиховых, у кото­рых было семеро детей. С детства мечтала Ираида стать учитель­ницей, но родители не имели средств, чтобы дать ей необходимое для занятия учительской должности образование. Окончив три класса сельской школы, она стала усиленно заниматься самооб­разованием, чтобы впоследствии сдать экзамены на учительницу. Сдавать экзамены она ходила или в город Мышкин, или в Ростов за восемьдесят пять километров, причем большую часть пути ей приходилось проделывать пешком. Но у Ираиды не хватило тогда знаний по некоторым предметам, и она не смогла по ним сдать экзамены.

В 1918 году в Угличе открылись годичные педагогические курсы при Угличской педагогической семинарии, на которые принимались люди, имеющие начальное образование. Ираида пообещала, что выучит те семь предметов, экзамены по кото­рым не были ею сданы, и впоследствии выполнила обещание. Жажда знаний, жажда принести пользу детям превозмогли, ка­залось бы, непреодолимые трудности; из двадцати семи обучав­шихся на курсах только трое сдали все двадцать шесть экзаменов, и среди них Ираида.

По окончании курсов ее направили учительницей в школу в селе Архангельском в Бору. В это время Ираида стала вести дневник, которому поверяла свои переживания, в нем она опи­сывала и события, свидетельницей которых была.

«[1919 год]. 12 ноября. Вот и курсы кончились, то, к чему я так стремилась, достигнуто, я учительница сельской школы. На­значена в школу Архангельского в Бору. Я приехала на место на­значения. В густом лесу стоит село Архангельское, состоящее только из избушек келейниц, дома диакона и школы. Два дня под впечатлением новизны прошли незаметно, но сегодня что-то заволновало мою душу. Что бы это значило? Кажется, все так отве­чает моему душевному настроению: прекрасная по виду и внутри школа, хорошие приветливые детки. Когда я в первый раз спро­сила их: „Детки, желаете перед уроком молитву прочитать?“ – все закричали: „Желаем, желаем“. Заставила девочку старшей группы прочитать молитву „Отче наш“, она ее прочитала, все время пута­ясь, сбиваясь.

5 декабря. В школу явился ученик семи лет, просится учиться, я говорю ему: ты мал, а он отвечает: „Я буду шибче расти и дого­ню ребят“. Я ему: вот мы будем читать, а ты что же будешь делать? „Я послушаю“. Ну, послушай, послушай, посадила его за парту, и куда бы я ни повернулась, его маленькие черненькие глазенки везде следили за мной. Когда я детей спрашивала что-нибудь и они поднимали руки, то и он поднимал: „Все, – говорит, – так дела­ют, и мне так же надо“. Как смешон и вместе с тем мил был он мне с этим во всем подражанием школьникам. В обед я дала ему бук­варь – старенький, говорю, а он отвечает: „С меня и этот хорош“.

6 декабря. Праздник святителя Николая. Была в церкви. Ве­чером пошла в Углич. Пришла туда в 6 часов вечера. По дороге к Сергею Николаевичу[2] встретила отца Серафима[3]. Он сообщил мне, что назначен в епископы. Так мне стало жаль расстать­ся с этим человеком, так много сделавшим доброго для меня.

[1920 год]. 12 февраля. Решила с учениками спеть обедню, все равно заодно уж отвечать-то.

15 февраля. Сегодня Бог сподобил приобщиться вместе с уче­никами Святых Таин. Пели школьники обедню.

11 марта. Сколько силы, глубины, красоты в слове „учитель“. А отвечаем ли мы вполне своему званию? Нет и нет! То невыдер­жанность характера, неуместный гнев, то лень по-настоящему за­ниматься. Господи, помоги исправиться. Стремлюсь, стремлюсь, а силы воли нет.

На третий день Пасхи, 1 апреля, наша духовная радость еще усугубилась. Наш бедный сельский храм посетил и отслужил в нем Пасхальную вечерню и утреню преосвященный Серафим, епископ Угличский и Мышкинский. Той радости, того духовного торжества при совершении этой службы в нашем храме я не могу и выразить. Господи, помоги нашему архипастырю-отцу стоять до конца его жизни верным руководителем Церкви Христовой, по­моги ему, Всевышний! Смотря и слушая такого высоконравствен­ного человека, невольно как-то заражаешься той горячей верой в Бога, которою он сам горит. Появляется надежда и на наше вос­кресение в эти дни, дни полного отречения, богоотступничества, злобы, ненависти, коварства. Помоги ему, Матерь Божия, разо­греть в нас веру, так крепко заледеневшую в нас.

15 апреля. Сегодня три человека, ученика, сдали книги, учиться им не позволяют домашние дела. Чуть не заплакала, когда стали прощаться, так жалко их стало, привыкла к ним, дороги стали они мне.

18 апреля. Сегодня случилась очень неприятная история с уче­никами, дело в следующем. Утром я пришла из Углича, ходила туда навещать больную сестру. Пришла рано, детей еще никого не было в школе. Через час пришли куряниновские, а потом и все мелентьевские, я так была рада, что из Мелентьева пришли даже те, которые сдали книги, говорят, мы хотим доучиться до конца учебного года.

Долго не было девочек из деревни Федотово, наконец, смо­трю, идут, и с ними идет какая-то наряженная модная женщи­на. Прошли сначала в кухню, а потом все дети являются ко мне в комнату, а во главе эта женщина. Не поздоровавшись со мною, она прямо мне заявляет: „Примите от федотовских детей книжки, они больше учиться не будут“. Я спрашиваю: „Которая ваша девочка?“ Она мне: „Кольцова“. Я говорю ей: „Возьмите ее из шко­лы, если она вам нужна дома, а другие пусть сами заявят, кому нельзя по домашним обстоятельствам ходить в школу. Мне ка­жется странным, что вы отвечаете за всех“. Она говорит: „У нас в деревне вчера было собрание, и решили всех детей взять из школы“. Так меня поразили эти слова, что я даже не нашлась ей ничего ответить, только сказала: „Пойдемте, дети, в класс“. Она в класс пошла даже вперед меня. Некоторые девочки в слезы, не хотят сдавать книги, а она им: „Ну, чево тут, сдавайте поско­рей и домой пойдем“. Обращается к мальчикам: „Костя, Ленька, Иван, сдавайте книги“. Те тоже стали колебаться. Я им сказала: „Мальчики, останьтесь“. И они как-то неуверенно остались. Де­вочки из Федотова все сдали книги. Ну я говорю: „Давайте пропо­ем молитву на прощание“, – а у самой от волнения и голос про­пал. „Господи, – думаю, – что же это такое, неужели родители на меня за что-либо озлобились, как будто не за что“. И так мне стало горько, тяжело, что не могу и выразить, да и с детьми рас­статься в такой обстановке, когда у двери стоит часовой, тоже, как мне хотелось, как просило этого сердце, я не могла и невыразимо было жаль их. Сколько стоило усилий перенести все это, не могу и написать. Ушли дети. Осталось двенадцать человек, одна толь­ко девочка. Не знаю, как я дотянула до обеда, как шли уроки. От­пуская на обед, говорю девочке: „Отобедаешь, приходи ко мне в комнату посидеть“. Думаю, с ней мне будет полегче. Пришла она, села я с ней играть в камешки, вдруг являются мальчики и говорят: „Ираида Иосифовна, девочки федотовские пришли“. – „Зачем?“ – я говорю. А они: „Мы бы доучились до кон­ца, остальные придут в понедельник“. Их было только две. „Как же, – я говорю, – вас дома отпустили?“ Одна говорит: „Я отпросилась“. А другая: „Меня мама забранила, зачем я сдала книги“. – „Но ведь у вас вчера было решено никому не ходить в школу“. – „Нет, – отвечают, – было у нас собрание, только не по этому, а об учении ничего не говорили наши родители, это она все соврала“. Я так была этим обрадована, что могла только воскликнуть: „Го­споди, слава Тебе!“

Оказалось, что эта женщина была жена комиссара и приехала сюда только на две недели, и желала, чтобы дочка, которая вос­питывалась у бабушки, была дома; взять ее одну из школы ей не хотелось, она и подстроила такое происшествие. Но, слава Богу, все окончилось так, как я желала. Решили ходить еще неделю, а там уже и кончить ученье. Теперь такое положение в школе, нет ничего определенного. Когда кончатся занятия, неизвест­но. Надолго ли, тоже неизвестно. Но, главное, я была рада тому, что это не от родителей зависело, и тому, что я прощусь с детьми, поговорю с ними, как провести лето, и вообще о том, что под­скажет сердце.

27 апреля. Сегодня утром в 5 часов ходили в Углич, я, Ва­силий Жуков и Феодор Власьевич Ефимов. Запросить разреше­ния принять к себе в дома Покров Царицу Небесную и препо­добного Паисия. Были в Уездном исполнительном комитете у товарища председателя Алексеева, до нас к нему за разрешением ходили два раза, но не получили. Горским дали только на одну их деревню, но когда пришли из Котова, то там увидали, что принять иконы – это желание всех верующих, всех крестьян. И пообещали сначала, а потом и дали разрешение на весь ход.

Господи, что это была за радостная весть. Сколько было торжества духовного в этот день и на следующий. Утром перед обедней крестный ход из Котова пришел к Покровскому мона­стырю, из монастыря вышел встречать его с крестным ходом преосвященный Серафим с духовенством и множество наро­да. Отслужили молебен и пошли в Покровский храм на литургию. После окончания литургии иконы Покрова Божией Матери и преподобного Паисия в сопровождении преосвященного, ду­ховенства и народа двинулись в наше село, при пении духовных песнопений прошли всю дорогу до села. Там после молебна, от­служенного владыкою, Божия Матерь пошла посещать со Своим угодником дома верующих. На другой день в 5 часов утра в наше село пришел Княжевский крестный ход. После обедни и молеб­на, совершенного владыкою Серафимом, архимандритом П., игуменом Павлом и двумя священниками, Покров Царицы Не­бесной и преподобного Паисия понесли в Княжево в сопрово­ждении их крестного хода и всего духовенства во главе с пре­освященным. Да, Бог послал нам такого архипастыря, чтобы разогреть наше оледеневшее сердце и направить наш ум к разу­мению слова Божия.

1 октября. Была в церкви в Покровском монастыре, за все­нощной и за обедней. Так было много народа, особенно за обед­ней, что невозможно было руки высунуть перекреститься. Слава Богу, нива, возделанная нашим архипастырем, дает богатый плод. Были люди за 30, за 40 верст. Обедня шла до 2 часов, и никто из народа не ушел. Все ждали благословения архипастыря. Благода­рим Тебя, Мати Божия, за ту духовную радость и утешение, кото­рую мы, недостойные, получаем в день честного Твоего Покрова, в Твоем Божественном храме. Помоги нам встать на путь добра, истины и веры!

1 ноября. Воскресенье. Вчера всенощную и сегодня обедню со­вершал в Архангельском храме преосвященный Серафим. Велик был религиозный подъем в народе, произведенный проповедью: простой, прочувствованной, ясной. За всенощной владыка гово­рил о вере в Бога, о существовании Творца, мира видимого и не­видимого. Всенощную пели свои певчие, а на обедню приезжали соборные певчие. Да, долго ждали мы приезда владыки, наконец Бог благоволил принять нам его. Народа за всенощную собралось много, пошли большею частью из любопытства, а не по побуж­дению религиозного чувства. Умилилось, однако, людское очер­ствевшее сердце, в первый раз, может быть, услышавшее с такой силой твердости и веры произнесенное архипастырем слово. Чем-то новым, облегчающим душу, ум и сердце, веяло от этих слов. Оборванные струны духовной жизни человека какими-то непо­нятными силами скреплялись, устраивался в одно музыкальное целое, духовное обматериалевший организм. Как сильно, благо­звучно этот наладившийся инструмент по призыву владыки стал хвалить имя Господа, точно со всеми было возрождение, как буд­то, отряхнув прах животной жизни, все возносились к света Пода­телю и веков Творцу, Господу.

Всенощную пели свои певчие, на литургию приехали из Угли­ча соборные. Обедня шла очень торжественно. За литургией по­сле чтения Евангелия владыка продолжил свою проповедь о по­клонении святым иконам, о тяготении мира к Своему Творцу. После литургии был крестный ход кругом храма. Был молебен Архистратигу Михаилу. Панихида на кладбище. Владыка сам ходил по могилкам. Во 2-м часу закончилась литургия, а народ из церк­ви не уходит. Он ждет благословения от архипастыря, к которому очерствелые, грубые сердца потянулись, как к солнцу, за теплом и светом и утешением. Да, поистине утешил он их духовно. Это можно заключить из слов крестьян: „Не ушел бы из храма, день и ночь стал бы слушать, да когда он опять-то к нам приедет. Да, дай Бог, чтобы поскорее снова нам встретить в своем мрачном лесу этого великого человека“.

16 ноября. Господи, Господи! Что это творится? Что соверша­ется? Вчера было собрание, и коллеги-учителя заявили: „Нельзя в классе делать молитву, нельзя висеть иконке, нельзя учить За­кону Божию“. Что делать? Как быть, прямо не знаю? Оставить ли заведенное по-прежнему или подчиниться? Так тяжело, так скверно себя чувствую, что и не напишешь. Хлещет житейское море волнами, изнемогаю... Кому открыть, кому поведать свое ду­шевное состояние, не знаю, да и чувствую, что утешить меня ни­кто не может. Плохо молюсь, не обращаюсь к Богу со своими го­рестями, и Он отринул меня от Своего Лица. Много обращаются ко мне за разрешением духовных вопросов, и не могу дать ответа, не могу объяснить, сама колеблюсь. Слаба вера. Господи, подкре­пи! Падаю в пропасть. Когда будет конец всему этому, силы нет бороться?

1 декабря. В Угличе случилось интересное происшествие. На берегу реки Волги, недалеко от церкви царевича Димитрия, был поставлен памятник учителю социализма Карлу Марксу. На высоком пьедестале бюст этого социалиста, довольно боль­шого размера. Много пришлось перенести неприятностей этой фигуре от не признающих учение социализма, много, бед­ная, она пострадала от нанесения во все части головы физических оскорблений, пока последнее не довершило ее окончательно. В ночь с 27 на 28 ноября вся фигура была окачена жидкостью из отхожего места, а при стуже все к ней пристало, примерзло. 28-го священники угличских церквей пять человек получают из Угличского Совета повестки, явиться сегодня в милицию. Двум нельзя было идти, были больны, а трое – отец Михаил Порсинский, отец Константин Успенский и еще кто-то, не знаю хоро­шо, явились. Им дали там железные острые скобели и послали очищать Карла Маркса от грязи, налепленной угличанами. Что было делать бедным священникам, как не повиноваться. Пошли. Пришли. Принялись за дело, но это было сделать не так-то лег­ко, все умерзло, обледенело, инструменты данные не погодились. Отец Михаил попросил у сторожа лом. Да слишком поусерд­ствовал, отвернул Карлуше нос и щеку. Страшно сам испугался за последствия, да и милиционер, наблюдавший за ними, тоже; по­вели отца Михаила в милицию, посадили, сутки просидел, потом на суд, хотели наказать, да смилостивились, отпустили, потому что не нарочно сделал, ограничились только строгим выговором. В ночь на то же число у фотографии Русяева в витрине были за­мазаны той же жидкостью портреты угличских начальников, так уважаемых народом, тут пришлось за меры очищения приняться самому Русяеву. Да, творятся дела на Руси.

[1921 год]. 16 марта. Была в Угличе на праздник Феодоровской Божией Матери. Да, люди ждут чуда, жаждут увидеть его воочию, а разве не чудо в наше время, отчужденности от Церкви, на каж­дом шагу проповеди атеизма, насмешки над верой и над всем свя­тым, громадный собор, переполненный молящимися. Поистине чудо.

1921 год. Вот уже начинается третий год пребывания, или, луч­ше сказать, прозябания моего в Архангельском. Приехала сюда 18 сентября, а сегодня уже 13 октября. В школьном отноше­нии то же, что и прошлый год, все просятся из той школы в мою, там совершенно нет учения, а теперь уже всех и приняла, учени­ков всех восемьдесят пять человек, занимаюсь поочередно, зав­тра придут младшие, с ними заниматься буду первый раз. Нет школьных работников, все бегут из школы, не дает начальство содержания учащим, нет никаких письменных принадлежностей для школы, все нет и нет, дожила матушка Русь, сбилась с доро­ги, заблудилась в людском бору, нашлись путеводители бессозна­тельные, безнравственные, сами блудят и другим не дают дороги поискать. Вчера кончила читать Тургенева „Новь“. Написано в 1876 году. И что же это, новь вошла теперь в моду, но только по виду. Как тогда эти Неждановы, Соломины, Марианны ис­кали всенародного счастья, шли в народ, подбивали и его искать счастья, стукались лбами о его темную, но твердую в своих убеж­дениях жизнь и уходили назад разочарованные в своей цели, уби­вали себя... (Нежданов) или уходили в свою собственную жизнь, там хоть люди-то были выведены борющиеся во имя идеала, а те­перь под лозунгом желания добра народу обкрадывают его в фи­зическом и нравственном отношениях и уходят в сторону, набив себе карманы.

25 октября. Годовщина революции. Была в Угличе, для празд­ника арестовали трех священников и человек пятьдесят угличан. Сидят, бедные, томятся без видимой причины.

21 ноября в Угличе при Преображенском соборе открылись богословские курсы. Слава Богу! Может быть, духовная пища их одухотворит нас, погрязших во мраке злобы. Записалась туда хо­дить, хотя 2 раза в неделю, но все-таки очень далеко.

1922 год. 6 января, школа Архангельское. День Богоявления Господня. Нахожусь в школе. Вот уже и святки прошли, скоро, быстро время течет. Душевное настроение было хорошее внача­ле, родившийся Младенец Богочеловек послал мир, но совер­шающиеся события его рассеяли. С увлечением ходила слушать на курсы, преподаваемые там духовные предметы, как-то: общая церковная история, апологетика, катехизис, а теперь дело чуть ли не разлаживается, т.к. запретили преподавать светским людям, которые были преподавателями в школах: „или школа, или курсы“. Люди семейные задумались, как поступить, а их четыре че­ловека, с их уходом с курсов получается большой недостаток в от­личных преподавателях. Что-то будет?

Февраль. 7-е число. От 8 января первый раз сегодня осталась ночевать одна в школе. Жутко без привычки. Отвыкла. То го­стила монашенка, потом сестра, ночевали девицы, подруги, всё люди были, а сегодня одна. Но это необходимо. Лучше заглянешь в свою душу, разберешь там накопленный материал, того и другого качества. Да, что ни делай, что ни думай, а мне необходи­мо одиночество, а оно может быть тогда, когда я останусь на всю жизнь девушкой, хотя на все время одна тоже не могу, необходим человек, но человек, который бы не проявлял надо мною свою тя­готеющую руку, не стеснял бы моей воли, с которым бы я могла поделиться душевными переживаниями, оставив на свободе свои чувства. Конечно, высока и ценна по своему значению брачная жизнь, но я для нее, пожалуй, не способна. Не удовлетворит муж, во всем подчиняющийся своей жене, нет к нему уважения, не удовлетворит деспот, стеснит мою волю, а середину не найдешь. Лучше Ты, Господи, направь меня по той дороге, где я могу боль­ше принести пользы для других.

24 февраля. Вчера была вечером на курсах в соборе. Читал лек­ции отец Василий Воскресенский[4]. Послание апостола Павла Ко­ринфянам. И церковная история „Обращение Савла“. Запретили светским учителям преподавать на курсах, так один из них принял сан священника и стал одним из ревностнейших пастырей Церкви Православной, на курсах взял два предмета: Послание апостола Павла и церковную историю. С 15-го по 18-е была в Угличе учительская конференция, где поднималось много важных вопро­сов относительно школьного дела, но ни к какому выводу не при­шли. Остаемся в своих школах на прежних условиях ничегонеимения, ни бумаги, ни карандашей, ни перьев, ни мелу, ни книг, нет содержания и для обслуживающих школу. Не на что сделать в шко­ле ремонт, а сколько было сказано красивых речей, сопровождае­мых изящными жестами, и к чему. Не лучше ли бы было не держать четыре дня людей, а определенно и прямо заявить, что школы со­держать государству нечем. Много говорилось и о богослов­ских курсах. Тот же заведующий в своем докладе о ходе школьного дела заявил между прочим: „О работе техникума я не знаю хорошо, но смотря по тому, что из него 10 человек посещают богословские курсы, работа там непродуктивна“. Все почти присутствующие, за исключением двоих, выразили ему на это горячий протест, но безуспешно, он остался при своем. Поднимался вопрос о препода­вателях курсов, чтобы возвратиться им на курсы читать лекции, – безуспешно. Одно твердит: „Не позволю“. И на этом кончилось.

Господи! насколько мы малодушны, бедны, слабосильны. Вера слаба. Спаситель! подкрепи ее в нас. Ведь без Тебя мы жить не мо­жем. Бьет волнами бурное жизненное море. Попали под течение, не справимся. Летим в пропасть. Помоги, встань Ты, Преблагий, Премилосердный, на корму и возьми Своею дланию руль, только и может быть помощь нам „от Господа, сотворшего небо и землю“ [Пс. 120, 2].

9 марта было собрание в Чурьякове всех школьных работ­ниц волости при присутствии двух заведующих, волости и уез­да. По окончании собрания мне было предложено заведующим уездным А.П. Серовым оставить школу или богословские курсы, т.к., по его словам, для советской государственной работницы несовместимо присутствовать в школе и на религиозных собра­ниях, курсах. Долго пришлось с ним говорить на эту тему. Сна­чала был поставлен ультиматум: „школа или курсы“, но затем все мягче и мягче. Сразу я на эти слова не ответила, выждала, когда он выльет весь запас слов о происхождении человека, о проис­хождении мира видимого, полнейший атеист. „Неужели вы вери­те, – спрашивает он, – что мир сотворен Богом?“ Отвечаю: „Ни разу в этом и не сомневалась“. – „Верите в то, что человека со­творил Бог?“ – „Да, верю!“ Стал разубеждать. „Человек произо­шел по теории эволюции путем постепенного развития, от перво­начальной клеточки, дошло до обезьяны, обезьяна превратилась в человека“. – „Сколько, – спрашиваю, – прошло с тех пор лет, как обезьяна вылилась в форму человека?“ – „Около трехсот ты­сяч лет“. – „Почему по закону эволюции (который не должен останавливаться на такой долгий период времени) за эти триста тысяч лет ни одна обезьяна не превратилась в человека и чело­век остается все в той же степени развития, физически еще даже уменьшается, а не двигается вперед?“ Ответил как-то неопреде­ленно: в одном году в раскопках нашли скелет не то человека, не то обезьяны, и это дает предположение, что человек произошел от обезьяны, и в этом роде еще. „Вот что, – говорю, – Александр Прокофьевич, вера моя создалась не на курсах, туда я пришла для получения некоторых знаний, и прошу вас оставить меня в покое, из школы я не уйду, потому что люблю ее всей душой, не уйду и с курсов, потому что кроме получаемых там научных сведений я отдыхаю там нравственно“. И вот его последние слова: „Другим я определенно говорил: школа или курсы, а вам этого сказать не могу“. Слава Тебе, Боже, слава Тебе.

С 11-го на 12-е ночь молились все монашенки и много мирян в женском монастыре. Была общая исповедь. Исповедовал пре­освященный Серафим. Описать, пересказать тот великий акт ис­поведования невозможно. Преосвященный своим мудрым, от всего сердца словом заставил в один час просмотреть всю свою жизнь и оценить ее положительную и отрицательную стороны. Но Боже! буди милостив ко мне грешной. Нет греха, кой бы я не сотворила. Не убила физически – убила словом. Не сотворила явно прелюбодеяния – согрешила мыслями. Ведь иногда и исповеду­ешь свои грехи, но не сознаешь, не чувствуешь их тяжесть, но тут пришлось все пережить, перечувствовать. Да неужели это не Бог влагает слова в уста и сердце преосвященного? Откуда же бы он мог почерпнуть те дивные глаголы? Дивна дела Твоя, Господи, вся премудростию сотворил еси.

Вышел декрет об отобрании церковного имущества, как-то: священных сосудов, крестов и вообще драгоценностей, в пользу голодающих. Но что-то сомнительно, для них ли? Сколько ни со­бирали в пользу голодающих деньгами, вещами, продуктами, но они, несчастные, ничего не видят. А про эти предметы, которые дороги каждому верующему по своему духовному значению, и го­ворить не приходится. Ведь они представляли бы громадную под­держку для власти и в материальном, и в общественном значении, а до их значения нет им дела.

Послание Святейшего Патриарха Тихона[5], в котором призыва­ется твердо стоять на защите церковного достояния. Помоги, Го­споди!

Конечно, если бы это могло принести пользу голодающим, то об этом не было бы и речи, но всем русским людям приходится в этом сомневаться, и небезосновательно.

24 марта. Ухожу на Пасху домой, но не знаю, попаду ли. Зав­тра необходимо быть в Угличе. Курсы кончились, очень жаль, все на прощание снялись у собора. Что-то будет завтра в соборе. На­значено собрание по вопросу об изъятии церковного имущества в пользу голодающих.

Апрель 15-го числа. Совершилось! Вчера в женском монасты­ре была комиссия для изъятия ценностей, и – о, ужас! – право­славными руками, христианскими (члены комиссии все право­славные), снято 18 риз с икон, взяли 6 сосудов, 3 креста, 2 кадила, 2 ковчега. Господи! Плачем о беззакониях наших, ведь все мы своим нерадением, равнодушием к храму, беззаконным делом создали это. Господь сказал: „Грех ради человеческих не пощажу святыни Своей“. Спаситель! согрешихом, беззаконовахом, неправдовахом пред Тобою, но не предаждь нас до конца, умилосердися, не погуби. Покров Царица Небесная, покрый омофором милости Твоея.

29 октября. Суббота. На улице сырость. Каждую ночь идет дождь. Волга уже была замерзши, а теперь лед весь прошел. Дети из-за грязной, сырой дороги плохо посещают школу. Как жаль мне их. Многим не на что купить настоящей обуви, да ее и нет, и благодаря этому приходится сокращать и без того ма­лое образование деревенских детишек. А как хотелось бы про­жить с ними хотя бы до 15-летнего их возраста. Что эти две-три зимы, проведенные в школе. Только успеешь привыкнуть к ним, освоиться с их индивидуальностью – и разлука... разлу­ка навсегда, и очень тяжело переживаемая. Первый год у меня нынче был выпуск моих приемышей. Как они мне за эти три года сделались близки, я любила их, но они ушли. Как тяже­ло, если так будет продолжаться всю жизнь. Примешь, привы­кнешь – и разлука. Они приходят ко мне, но приходят только побывать, они уже не члены нашей школьной семьи, хотя (как видно из их писем) они еще живут школою, но все сотрется их домашней жизнью.

Предоставлен выбор на жизненном пути. Сватается жених, вполне отвечающий моему душевному настроению, Сергей Николаевич Ярославский. Но не могу решиться выйти замуж. Не могу расстаться со школой. Жаль этих Маней, Ваней, Нюшей. Ведь и на короткое время я буду лишена возможности их видеть и жить с ними. Не могу выкинуть из сердца тех, коих я люблю всей душой. Да и время не позволяет устраивать свою личную жизнь. Боже! как мы еще живем, движемся. Трудно жить, ког­да нет Тебя с нами. Доколе, Господи, забудеши нас? Доколе отвращаеши Лице Твое? [Ср.: Пс. 12, 1]. Сильна, видно, молитва за нас, недостойных, дорогих архипастырей и пастырей, в темнице сущих. А то погибли бы мы в беззакониях своих. Сидят они, стра­дают, по тюрьмам всей Руси, за веру, за любовь, за правду и своим терпением, своей стойкой твердостью дают надежду, что не все еще потеряно, есть надежда на избавление.

[1923 год]. 28 февраля. Последний день месяца, хоть вкратце черкнуть пережитое. 2-й год февраль дает себя знать. Заступница, не отступись. Все живу ничего, сознаю все свои слабости, а как дошло до конца февраля, опять по примеру прошлого года лучше всех. Господи! отжени от мене врага. Помоги снова встать на свою дорогу. Так тяжело, что и не напишешь. Хороша – хороша, а у са­мой лед вместо сердца. Создатель! Помоги! направь на путь исти­ны Твоей!!!

За храмы платить деньги надо, не заплатишь, служить нель­зя. Слышится, что скоро будет и на церкви, и на духовенство еще налог, который будет усчитываться уже миллиардами. Но все равно не откупимся за свои беззакония деньгами. Надо нрав­ственно перестрадать, перечувствовать, что имели и не храни­ли. Двери храмов сотни лет были бесплатно открыты для нас. Не ценили этого сокровища, а теперь стонем. Да кто же и виновен в этом, как не мы сами. Боже, пощади! обрати нас (как Ниневию) к покаянию, да сознаем всю гнилость, нерадение наше. Помоги! не отступись!

5 марта со многими пришлось поговорить по душам. Слава Богу, замечается переворот, или, лучше сказать, потуги к усо­вершенствованию. Все антирелигиозные лекции-беседы стали принимать другое направление. Слушатели стали глубже рас­сматривать все поднесенные в готовом виде термины – о не­существовании Творца мира видимого и невидимого. Та ложь и пошлость ошеломила их. Стали поговаривать, что есть и Бог. Накануне дня своего Ангела по дороге на всенощную в со­бор встретилась с одним из школьных работников (бывшим атеистом). „Куда вы?“ – спрашиваю. „Да, вот, – отвечает, – в маленькую церковь на берегу Волги. Хочу исповедаться“. – „Вы, – говорю, – исповедаться?!“ – „Да, я иду исповедоваться! Пора, – говорит, – встать на истинный путь“. Пора сознаться в своем заблуждении. Чем глубже уходишь в науку, тем боль­ше сознаешь узость, односторонность своих взглядов. – „Бог есть“. Как отрадно слышать эти два маленьких, но многозна­чащих слова во время, когда власть рассылает по школам бу­мажки: „Никто из учащих не имеет права принимать участие в церковном богослужении. Ни петь, ни читать. В тех местах, где бывают учащиеся, – вынести святые иконы. Если школьная квартира учащего соединена со школой, то из нее тоже иконы вынести, и учащий не имеет права пригласить в свою квартиру даже духовника“. При прощании мой знакомый сказал: „Верь­те, что многие стали возвращаться к своей матери Церкви“. Слава Богу.

10 марта был в школе инструктор и удивился при опросе де­тей их общественной неподготовке. Мне замечание: „Учебная сторона у вас, как и всегда, идет хорошо, а в политическом отношении дети недоразвиты, да и вас, – говорит, – я привык видеть всегда веселой, жизнерадостной, а теперь замечаю пере­мену“. Да, это истинная правда! ... как-то и язык не вороча­ется начинять этих Ванюшек, Колюшек, Машуток советской Конституцией, историей социализма и историей первобытного человека, произошедшего эволюционным путем от обезьяны, обитающей на острове Ява, который и переименовали теперь в тот рай, в котором жили наши праотцы Адам и Ева. Как гово­рить это детям: „Человек произошел от обезьяны, а не сотворен Богом“. А откуда же появилась на Яве обезьяна? Люблю школу, это душа моя! Но невольно теперь приходит мысль: не уйти ли? Ведь такой работницей, какая требуется теперь для Советской России, я быть не могу, а самой притворяться и этим огоражи­вать себя не по силам.

2 октября. О, радость великая! О, дорогой, всеми чтимый праздник Покрова Божией Матери! Благодарим Тебя, Владычи­це, что Ты усугубила нашу радость. На праздник освободили из тюрьмы нашего дорогого страдальца епископа Серафима. Осво­бодили окончательно. Служил молебен, всенощную и литургию.

Слезы, слезы благодарности лились к подножию Вышнего пре­стола и выражали тем ему приветствие от всех. О Матерь Пресвятая, о Божий угодник Паисий, примите его вы под кров свой, от бед и напастей его сохраните.

25 октября. Каждый день собираюсь писать в этой тетрад­ке и каждый день откладываю на завтра. Сегодня ведь празд­ник – годовщина революции. Вот уже шесть лет промучились. Сколько-то еще осталось? А чтобы все переживаемое в эти годы записывать, все из ряда вон выходящие события, а их ведь мно­го, чуть не каждый день все новое и новое. Взять хотя экономи­ческую сторону государства. Каждый день цены повышаются на продукты. Повышаются не на гроши или копейки, а на милли­оны рублей, прежний серебряный рубль повышается ежедневно на 30–40 и 50 миллионов рублей. К сегодняшнему дню он ценит­ся в 700 миллионов рублей. Купить кожаные сапоги – надо запла­тить за них 12 миллиардов рублей, а крестьянская корова стоит 15 миллиардов. 1 пуд ржи 850 и 900 миллионов. Валенки 3 милли­арда. Аршин ситцу 400 миллионов. Картофель 100 и 120 миллио­нов мера. Как крестьянство проведет год при нынешнем неурожае и при таких громадных налогах? Один только Бог знает. Налог за землю, за лошадь, за корову, за свинью, за дом, за огород, за цер­ковь, за землю под церковью, да просто за все.

5 ноября. Воскресенье. Сегодня венчали девицу из пев­чих. Выходит в свой приход в деревню Федотово. До церкви одна только верста, а петь ходить все равно не будет. Все выхо­дят и выходят. Осталось в хоре только две девицы. Дай бы Бог и мне выйти, но спаси Пресвятая Богородице! не замуж, а в поле, в широкое поле учения, для пополнения своих скудных знаний. О, только бы хотя иметь надежду, что это случится. И чтобы жить было легко.

9 ноября. День читала книги, полученные от отдела народ­ного образования для внеклассного чтения учащихся. Получила 62 книги, а дать почитать детям нечего. Хорошо они не поймут содержания (так и читать для них неинтересно), а поймут, какая для них польза, нет почти во всех книжечках ни одной светлой стороны. Все порок и порок. Зачем же давать детям их? Зачем их развращать?

[1924 год]. 28 февраля. Праздник – Свержения самодержавия. Занятий нет. Для праздника приехали ко мне два нежданных го­стя: инструктор губернский и уездный. Вот уж, что называется, поздравили меня с праздником! Нет революционности в шко­ле. Нет в школе детей, весело проводящих праздник. Нет плака­тов на стенах, характеризующих современные события. Слишком много пахнет церковностью и т.д.

Стою, слушаю и думаю: о революционном настроении судят по стенам; да, я, пожалуй, надену маску, налеплю на стены пла­каты с надписями „Да здравствует советская власть“, „Вечная па­мять ее вождю товарищу Ленину“, „Бороться до победного конца“, „Голодранцы со всего свиту, собирайтеся до купы“ и т.д., а о чем все это будет говорить, будет ли оно относиться к педагогической деятельности и будет ли говорить о моей революционной настроенности? – Нет. „Поменьше церковности, побольше революционности“, а толк-то от этого какой?

Господи, как это все надоело. Когда же конец? Притворять­ся не умею, и за это всегда попадает, а в учительницах держат. Ну и гнали бы. Самой уйти сил не хватает.

16 марта. Учиться страшно хочу, да не знаю, как за дело взяться. Да что-то те, которые меня учили раньше, не советуют, говорят: „Надо пообождать“. Как видится, боятся той развраща­ющей среды, в которую придется войти. Господи! ведь не все же там плохие люди. Ведь хороших все больше, да и притом никто не знает, как я живу сейчас, теперь, чем полна моя жизнь. Часто приходится мне слышать о том, что я веду жизнь ненормальную. „Никого не любя и никем не интересуясь, – говорят, – жить нельзя“. Правда – совершенная правда! Но люблю ли я кого? Кем и чем полна моя жизнь, этого никто не знает. Для меня она полна и нормальна. Другой жизни я и не желаю. Об одном только прошу Господа, чтобы Он не прогневался на меня. Не взял бы от меня то, что Он дал мне, и помог бы сохранить все в тайне. Бывает и тяже­ленько, и ой как тяжеленько, но Бог милостив, проходит, прохо­дит, не оставляя следа.

26 марта. Сегодня возвратилась из Углича. Ночевала там три ночи. Так было хорошо там, в Угличе, так хорошо, пожалуй, и не выразишь пером. Господи! как многомилостив Ты! Как Ты печешься о Своих созданиях, дорогой Ты наш Искупитель. С 23 на 24 марта в соборе была для всех желающих общая исповедь. Ис­поведовал наш любимый архипастырь епископ Серафим. Полный храм народа, все с жадностью ловят каждое слово архипастыря, слово прочувствованное и глубоко переживаемое им самим. Все слились во единое-общее и нераздельное существо. Различий нет. Все братья и сестры. Да, велик этот момент духовного единения друг с другом. Помоги, Спаситель, нашему светильнику гореть све­том Твоей Божественной благодати. Поддержи его на его много­трудном пути. Тако да просветится свет его пред человеки!

Часто слушаю его проповедь, не слова действуют умиротворя­юще на душу, не доказательство какого-либо догмата, а та вера, то глубокое, духовное настроение, которым проникнута проповедь. Нет (как видится), вера проста, неделима, как просты и недели­мы первичные существа: огонь, воздух и вода. Ведь другой раз ка­кое-либо одно слово, но сказанное от истинно верующего сердца, бывает сильнее всех научных доказательств. А у него все, каждое слово, каждое дело проникнуто горячей верой. Помоги, помоги ему, Господь!

10 сентября 1924 года. Вот и шестой год у Архангела, верно так Богу надо, если Он только от меня совсем не отступился. Хотела учиться, не удалось, хотела перевестись на другое место – пожа­лели. Учеников 78 человек. Необходим еще учащий, кого-то на­значат? Открывая эту тетрадь, я удивилась, как долго я ни­чего не писала, а много было интересного пережито за это время, много было и тяжелых моментов. В это время опять был аре­стован и посажен в подвал наш дорогой владыка. Сидел с лишком два месяца, почти не видавши света Божьего. Много пришлось ему пережить, переиспытать за это время всего.

22 октября. Праздник Казанской иконы Божией Матери. Се­годня исполнилось 5 лет с тех пор, как я в первый раз пришла к Архангелу. Да, уже 5 лет, как я в этой школе учу. Много за это время (как говорят) „воды утекло“. Прочитала 1-й день занятий в школе. Там была еще в школе молитва, а теперь? Теперь даже и самой нельзя ходить в Архангельскую церковь. Откажут от ме­ста, если пойдешь, а чем же жить без школы? Без детей? Господи! неужели Ты прогневаешься на меня и отнимешь у меня церковь в Угличе? Там бывает полна моя душа, особенно за богослужени­ями нашего дорогого страдальца за веру православную и всех нас е[пископа] Серафима. Завтра ему опять явиться в Рыбинск на до­прос. Что-то скажут? Пресвятая Дево! буди ему помощница и заступница, моли Сына Твоего, да укрепит его, как столп непоколе­бимый, среди бурь и волн житейских!

15 ноября. Первый раз со времени назначения в школу учитель­ницы одна в школе. Как хорошо! Господи, как хорошо! Как мне благодарить Тебя за все благодеяния, а я еще колеблюсь – сбива­ют с толку. Нет и нет, не будет этого, а будет так, как было, есть и будет. Прочь все сомнения! все темные хитрые нашептыва­ния! Бог и добрые люди еще, верно, не покинули меня. Вперед, по прямой дороге! Довольно, 2 месяца и так промучилась, проколебалась, прострадала, ведь это не жизнь, а пытка, но, может быть, и она необходима, чтобы не загордиться, не поднять нос кверху. Зато как что-то хорошо теперь. Легко, уверенно, хорошо! Помоги, Господи, Покров Царица Небесная, и впереди перенести все бури и искушения! Не отнимите у меня этот дорогой талисман, который дает мне силы переносить все искушения, твердо стоять на избранном пути».

В школе в селе Архангельском в Бору Ираида проработала пят­надцать лет. Для детей она была не только учительницей, но и ре­лигиозной наставницей, и другом, и доброй няней, она подолгу беседовала с ними о насущных для них проблемах, вязала им ру­кавички и катала на санках.

В 1934 году Ираида Осиповна была арестована за то (как сви­детельствовали жители села), что хранила в школьных шкафах бо­гослужебные книги, спасая их от уничтожения. Через месяц она была освобождена и собиралась было уже продолжить работу в этой же школе, однако районный отдел народного образования не дал на это согласия, предложив преподавать в другой школе. Ираида Осиповна на это не согласилась, уволилась и переехала жить в родное село Котово, став псаломщицей и членом двадцат­ки в Успенском храме. Священником здесь уже много лет служил отец Константин Соколов. Во время церковной смуты в конце 1920-х – начале 1930-х годов он остался верен архиепископу Угличскому Серафиму (Самойловичу) и за богослужением поминал только Местоблюстителя Патриаршего престола митрополита Кру­тицкого Петра и архиепископа Угличского Серафима.

В Рыбинске в это время после освобождения из заключения поселился епископ Василий (Преображенский), который вско­ре познакомился со священником Сергием Ярославским, слу­жившим с 1941 года в Дмитровской церкви в городе Угличе. Отец Сергий познакомил епископа Василия с Ираидой Осиповной, и та пригласила его жить к себе в село Котово. 1 апреля 1942 года владыка переехал в Котово и договорился со священником Кон­стантином Соколовым, чтобы в будние дни служить вместе с ним утреню и литургию в присутствии только самых близких людей; позже на огороде у Ираиды Осиповны, в баньке, был устроен не­большой храм.

Ираида Осиповна познакомила владыку с девушками, певши­ми в храме, и они стали навещать его; так в селе образовался ре­лигиозный кружок, но просуществовал он недолго. Пребывание епископа в селе было замечено, и за ним началась слежка. Тем временем один из отделов НКГБ без всякой связи с епископом Василием начал всероссийскую разработку дела под условным названием «Проповедники», когда стали арестовывать еписко­пов и священников, не имевших регистрации от властей, а заодно и тех, кто был с ними знаком.

В 1942 году на Ярославскую кафедру был назначен архиепи­скоп Иоанн (Соколов). Верующие и духовенство боялись его, так как знали, что он уже давно тесно сотрудничает с НКВД, иные священники во время его приездов отказывались с ним служить, как это было, например, в Вологде, где его считали предателем Церкви, принесшим немало зла людям. И действительно, сразу же после отъезда архиепископа из Вологодской епархии многие из духовенства были арестованы.

В августе 1943 года архиепископ Иоанн прибыл в Углич и по­слал некую женщину в село Котово к священнику Константину Соколову, приглашая его служить в Углич, чтобы затем вместе с ним послужить в Успенской церкви в Котове. Посланная потре­бовала, чтобы священник дал ответ немедленно, причем пись­менный. Отец Константин отказался ехать, отказался давать и письменный ответ, сказав лишь, что ни сам не поедет в Углич, ни в Успенской церкви служить вместе с архиепископом Иоан­ном не будет. Женщина попросила, чтобы ей в устроении службы оказала помощь Ираида Осиповна, но та отказалась, потому что, как писала она впоследствии, у нее не было определенного хора, а пели певчие из разных приходов, и провести архиерейскую службу они не смогли бы.

Архиепископ Иоанн обратился тогда к гражданским вла­стям, чтобы те лишили священника регистрации и, само собой разумеется, возможности служить легально. Последнюю служ­бу в Успенской церкви отец Константин отслужил 20 августа 1943 года. Церковный совет, в который входила Ираида Осиповна, стал хлопотать, чтобы отцу Константину дали возможность до­служить до смерти, в то время ему уже было почти семьдесят лет. Он прослужил в приходе около тридцати лет и пользовался среди жителей села большим авторитетом. Но церковному совету было в этом отказано. Священник Константин Соколов умер 26 апреля 1944 года, когда Ираида Осиповна уже находилась в тюрьме.

5 ноября 1943 года Ярославским НКГБ по обвинению в уча­стии в антисоветской нелегальной организации и проведении антисоветской агитации были арестованы епископ Василий (Преображенский), келейник епископа Афанасия (Сахарова)[6] иеромонах Дамаскин (Жабынский) и Ираида Тихова и заключе­ны в тюрьму № 1 в Ярославле. Ираида Осиповна предъявленные ей обвинения отвергла. Ей было указано, что в антисоветской де­ятельности ее изобличают свидетели. «Пускай изобличают, – от­ветила она, – я по-прежнему буду говорить одно и то же, так как антисоветской деятельности у меня не было».

– Вам зачитываются показания одного из свидетелей о ваших клеветнических измышлениях против руководителей советского правительства.

– Это ложь. Против руководителей правительства и руково­дителей советской власти я никогда ничего не говорила. Являясь глубоко верующей, я только проводила активную церковную ра­боту.

– В чем выражается ваша церковная работа?

– Я состояла членом совета Котовской приходской общины. Моя деятельность выражалась в том, что я относила в райфинотдел налог за священника. Когда был отстранен священник села Котова Соколов от службы, я хлопотала о восстановлении его об­ратно на службу в эту церковь.

– Следствию известно, что ваша антисоветская церковная ор­ганизация использовала церковь в селе Котове для преступной работы против советской власти. Расскажите об этом.

– Я это отрицаю. Хотя церковь в селе Котове не принадлежала сергиевцам и обновленцам, а была старо-тихоновского направле­ния, но никакой работы против советской власти не проводилось и ни в какой антисоветской организации участия я не принимала.

3 марта 1944 года следствие по делу Ираиды Осиповны было закончено, но только 7 октября 1944 года Особое совещание при НКВД СССР приговорило ее, как социально опасный элемент, к пяти годам ссылки в Коми область, и она была отправлена в Сыктывкар, где работала на обувной фабрике.

25 апреля 1945 года Ираида Осиповна подала заявление в НКВД. «Прошу особый отдел пересмотреть мое дело, снять с меня ссылку, дать возможность вернуться в свою родную се­мью, – писала она. – Там ждут моей помощи две старухи сестры и больной брат, прослуживший в армии германскую и гражданскую, да и мое здоровье плохое. Прошу вернуть меня в село Котово на свою родину».

27 сентября 1945 года ее заявление было рассмотрено Секре­тариатом Особого совещания и в удовлетворении просьбы отказано.

25 июля 1948 года в соответствии с приказом за № 00115 от 23 марта 1948 года Министерство госбезопасности распорядилось выслать Ираиду Тихову из Коми области в Кустанайскую область, куда в массовом порядке переводились многие ссыльные. Однако, поскольку срок ссылки Ираиды Осиповны кончался уже в ноябре, она была оставлена в Сыктывкаре, откуда ей было разрешено уехать 6 ноября 1948 года. И она вернулась домой.

Успенский храм в селе Котове в середине 1950-х годов был за­крыт. Приехавшая из города комиссия изъяла из него церковную утварь, в храме оставались только иконы и цер­ковные книги. Ключи от храма хранились у Ираиды Осиповны, но время от времени замки взламывались и храм разграблялся; она ставила новые, но остановить варварское разграбление и уничтожение церковного имущества было не­возможно.

Ираида Осиповна вела благочестивую жизнь, предоставляла в своем доме приют для странни­ков, послушниц и монахинь, многие из которых только недавно освободились из ссылок и конц­лагерей. В ее доме вычитывался в то время весь богослужебный круг. Особенно любили Ираи­ду Осиповну дети, с которыми она часто занималась по тем или иным предметам, разучивала с ними стихи, учила молитвы, она рассказывала детям о мире Божием, в котором, несмотря на все сопровождавшие человека скорби, столь ощутимо присутствие Господа, Который дает душе человека отраду и утешение.

Ее брат, Иван Осипович, был человеком несемейным и слу­жил летчиком. В 1955 году он попал в аварию, после которой его парализовало; двенадцать лет он пролежал в постели. Ираида Осиповна ухаживала за ним, хотя ее физических сил и здоровья, подорванного заключением, со временем становилось все мень­ше. В конце концов она вместе с братом переселилась в баньку, которую протопить было легче, особенно зимой, нежели большой родительский дом, где они теперь остались одни.

Ираида Осиповна скончалась 7 августа 1967 года и была погре­бена на сельском кладбище около Успенской церкви, рядом с могилами родных.

* * *
[1] Ныне деревня Котово Угличского района Ярославской области.
[2] Сергей Николаевич Ярославский (1899–1990); в 1923 г. рукоположен во священ­ника и назначен настоятелем храма в городе Угличе, в 1948 – принял монашество с именем Кассиан, в 1961 –хиротонисан во епископа Угличского, с 1964 – архиепи­скоп Костромской и Галичский.
[3] Серафим (Самойлович), впоследствии архиепископ Угличский, викарий Ярослав­ской епархии. После его ареста и высылки Ираида Тихова много раз ездила к нему в ссылку, передавая собранные прихожанами продукты и деньги. 
[4] Воскресенский Василий Васильевич (1882 – после 1939). В 1908 г. закончил Казанскую духовную академию. Преподавал греческий язык в Угличском духовном училище. В 1918 г. после преобразования училища во 2-е высшее начальное училище состоял учителем и председателем педагогического сове­та. В 1922 г. был рукоположен в сан священника. Неоднократно подвергался арестам и заключениям в лагеря.
[5] Святитель Тихон (в миру Василий Иванович Белавин), исповедник, Патриарх Мо­сковский и всея России; память 9/22 февраля, 25 марта / 7 апреля, 26 сентября / 9 ок­тября, 5/18 ноября.
[6] Священноисповедник Афанасий (в миру Сергей Григорьевич Сахаров), епископ Ковровский, викарий Владимирской епархии; память 15/28 октября. 

Составитель: архимандрит Дамаскин (Орловский). «Жития новомучеников и исповедников Церкви Русской. Июль. ч.2». Тверь. 2016. с. 57–83  

Источник: материалы регионального общественного фонда «Память мучеников и исповедников Русской Православной Церкви» (fond.ru)