Трактат 77 (из "Амфилохий"). Различные недоумения о роде и виде, вместе с которыми можно найти и их разрешения
Мы часто рассуждали на тему родов и видов, и разбор давних сомнений, как показалось исследовавшим это в то время, вышел не оставляющим никакого недоумения. Ибо Платоновы идеи получили особое рассмотрение, поскольку они и не могут сказываться об индивидуумах. Я не стану сейчас говорить о том, что предварительно создавать прообразы и подобия будущих изделий хоть и свойственно художнику, однако такому, который не в силах сотворить желаемое простым подходом, и о том, что в данном случае поиск образцов для существующего по необходимости уводит возникновение творения в бесконечность – ибо первое совершенно недостойно представления о Божестве, а второе и само по себе приводит к опровержению вымышленного разумом. Но даже если допустить, что прообразы каждой особенности оттуда запечатляются в каждой отдельной вещи, то подводить одно под определение другого окажется не в ладах с логикой. Ведь запечатленное не есть запечатлевающее, и то, что приняло подобие по причастности, не тождественно предоставляющему таковое. И то, что прообразовано в разуме Божества и, если оно вообще там есть, наделено недвижной и непоколебимой устойчивостью, никак не могло бы называться сказуемым для вещей, постоянно движущихся, то притекая, то утекая, потому что различие очень велико. И в самом же отношении, которое некоторым образом устанавливает сопряжение [между ними], проявляется различие: ибо понятие о причине и следствии, особенно рассматриваемое с точки зрения созидания и образца, в сопряжении, образуемом отношением, прекрасно показывает несходство существования. Если же применительно к тому, что представляется сопрягающим общностью имен обозначаемое ими, оно же заставляет признавать большую разницу, то каким образом можно сводить в тождестве то, к чему даже не прилагается имени сопряжения и что не дает повода говорить о единстве, при том, что эти вещи по природе не сходятся [друг с другом], и сопряжение применительно к ним не может сохранить собственную подлинную правомерность? В таких умозаключениях исследовались платоновские идеи, хотя много и более древних рассуждений привлекалось к нашему замыслу.
Роды же и виды, те, что помимо платоновских идей, хотя возникли и произошли от иного хода мысли, и по содержанию отличаются от них (более остроумные философы говорят, что первые суть «применительно к множественности вещей», а вторые – «во множественности»), однако в смысле сказуемого их употребление различается немногим. Итак, и для того, и для другого достаточно было одного и того же испытания и разбора с помощью исследовательских рассуждений. И относительно бестелесных ипостасей, поскольку не было застарелого спора, мы быстро согласились, что сказываемые роды и виды тоже причастны бестелесной природе. Большая же распря возникла по поводу трехсоставных ипостасей, которые и есть тела, и называются таковыми – следует ли называть телами также роды их и виды или, поскольку они выше чувственного восприятия, нужно полагать их в области бестелесного? Но тогда это было досконально обсуждено и слушатели сочли, что вопрос не нуждается в повторном изыскании – поскольку же сейчас твоему боголюбивому преподобию рассудилось обратиться с просьбой, чтобы основные положения относительно этого были представлены письменно, ничто не препятствует вкратце изложить то же самое.
Итак, определения (λόγοι) бестелесных, которые отграничивают подлежащее, понятное дело, бестелесны, поскольку таковы же и охватываемые ими роды и виды, и умозрение об этом не доставит никому никакого недоумения. Но как могут быть телами определения тел, хотя подручная аналогия это и воображает? Ибо слово (λόγος) и тело отказываются от общности друг с другом. Если же определение тела иное, разве составляющие определение роды и виды не потребуют той же самой инаковости? А как может бестелесное сказываться о телесном? Или такие роды и виды не бестелесны, однако же не имеют и телесной плотности и не зиждутся на веществе, в котором состоит пространственная полнота, – но они безусловно телесны и говорятся о теле, потому что толкуют и возвещают подлежащее тело.
Ведь, скажем, «человек» есть [нечто] телесное, потому что именует Сократа или Платона, которые суть тела, и, изъясняя их сущность, названием отделяет от однородных [предметов]. Но если человек не есть тело, а Сократ человек, разве отсюда не вытекает, что Сократ не есть тело? Ибо это, и близкое к этому, кажется самым трудным из недоумений. Но его совсем несложно разрешить: ведь в первом построении большая посылка принимается как частная – потому что приводимая в таком смысле она и не отступает от истины, а если кто-нибудь переносит ее на обобщение, он одновременно уводит ее от истины ко лжи. Потому что явно ложно говорить: «Никакой человек не есть тело», раз согласно прежде упомянутому суждению истинно, что «человек есть тело».
Если же кто-нибудь распрощается с плетением словес и не посчитает мудростью хлопоты относительно кажущихся выводов, и скажет, что не называть и не полагать человека телом затруднительно само по себе, даже без этого вывода, из которого, по видимости, не получается, что Сократ есть тело (потому что как было бы выражено разделение сущности на тело и бестелесное с различением первенствующего от подчиненного?), то это пусть будет исследовано позже, а рассуждение пусть не отступает от вышеуказанной последовательности.
Вышеизложенное можно видеть применительно к такого рода сказуемым не только в отрицательном обороте, но и в утведительном желающие могут привести некое рассуждение с выводом, подкрепляющим недоумение. Ведь сказав: «Человек или живое существо телесно», а затем: «А Сократ – живое существо или человек», мы не будем вынуждены назвать и Сократа телесным – этого ведь отсюда и не вытекает, раз большая посылка и здесь остается истинной. Ибо посылка имеет частный смысл, а если ее возвести в обобщающий род, то сразу получается изобличенная ложь.
