Слово в день Рождества Христова. 1844 г.
И се вам знамение: обрящете младенца повита, лежаша в яслех (Лк.2:12)
Вот какое дает знамение небесный посланник о родившемся Христе Господе! Вот в каком виде надлежало узреть Того, Кто должен спасти Израиля и весь мир! И се вам знамение, обращение младенца повита, лежаща в яслех. Вертеп бессловесных служит царственным домом Его и ясли – престолом, льняные пелены Девы составляют знаки царского величия и славы Его. Бог крепкий, Князь мира, Отец вечности (Ис.9:6) – является в мире, как последний из сынов Адамовых. Бедные пастыри – первые от лица земли приветствуют Господа с славным явлением в мир. Волхвы от востока приносят Ему дары: но и у сих послов к великому Царю не видно великолепия послов. Так Господь славы является на земле, среди своих подданных!
Сколько, слушатели, назидательных мыслей, сколько наставлений преподает нам такое явление Господа славы в мир! Смирение Его посрамляет надменную гордость нашу. Убожество Его порицает расточительную нашу роскошь. Крайняя нищета Его осуждает ненасытную в наслаждениях чувственность нашу. Ясли младенца Господа громко проповедуют и против корыстолюбия нашего, и против славолюбия, и против страсти к отличиям света.
Но видите ли, братия, какую особенно слабость нашу осуждает лежащий в яслях Господь наш? Это – наклонность подражать миру, от которого Он ничего не занимает. Он является в мире в простоте, без украшений, без принадлежностей, придумываемых изобретательными страстями света. А к тому ли стремятся желания многих из нас? Как много надобно осуждать несчастную страсть нашу, пренебрегающую простотой Христовою! Как многого лишает она нас, и как много вреда наносит она душе христианской! При Твоих стопах, простота небесная, да будет действенно слово о вреде подражания правилам суетного мира.
Душа христианская пока ограничивается повиновением одному закону Христову, пока не отягчает себя оковами служения мирским приличиям, обыкновениям и правилам: наслаждается свободою пред Господом своим и разрастается добродетелями, как сад Божий. Её труды, её покой, её занятия и отдохновение распределяются, собственно, волею её, покоренною воле Божией. Её помышления чисты: они заняты одною мыслью – мыслью о Боге, желания её ограниченны; дне стремятся к одному – к Господу сердца; воля ея в законе Господни поучится день и нощь (Пс.1:2). Беседа её – искренна; одобрения – нелицемерны; упреки – непритворны. Богатая младенчеством Христовым, простотой Христовою, она на все смотрит спокойно, – не унывает в скорби, не гордится в счастье; всему веру емлет, вся уповает, вся терпит (1Кор.13:7); врагов не имеет, а друзья для неё – все. Жизнь её растет и крепнет, не утомляясь уставами прихотливости человеческой; как мощный юноша, не обессиливаемый заботами страстей, она приходит от силы в силу, не зная ничего кроме Иисуса Христа, и сего распята (1Кор.2:2). Блаженные времена, когда отцы наши были столь же далеки от мира и его правил, сколько далеки дебри пустынные от градов, оглашаемых и оглушаемых шумом суеты! Тогда последователи Христовы торжествовали вместе с Христом победу над миром. Ныне обширная нива христианского подвижничества зарастает терниями и волчцами, которые до того росли на безводной почве языческого света. Ныне змий лукавый точно так же, как некогда прельстил Еву, растлевает умы и сердца наши, лишив простоты, яже о Христе (2Кор.11:3).
Лукавый мир, обременив нас своими правилами и обычаями, прежде всего похищает себе часть трудов наших, которые можно и должно бы было посвятить Господу. Да избавит Бог всякого из среды нас от того несчастья, чтобы вся жизнь его оказалась наконец убитою на служение прихотям света! Но сколько часов, сколько дней, сколько целых годов придется многим исключить из жизни своей; так как они истрачены на выполнение несмысленных правил света, а не на спасение души. А как дорог должен быть для нас каждый час земной жизни!
Каждый удар по металлу отзывается потрясением в воздухе. Каждое прикосновение мира к душе производит потрясение во внутренности духа, – потрясение, сперва более или менее опасное, потом более или менее вредное для спасения души. Много ли нужно для того чтобы поколебать слабость нашу? Худо мы знаем душу нашу, когда думаем, что ничего не значат для неё соблазны, разбросанные по всем путям беззаботным светом. Нет, нет, один случай, одна встреча с соблазном света может много поколебать нас и без того больных душою. Но чем более знакомимся мы с обычаями мира, тем ближе становимся к опасности, тем более расстраиваемся по внутреннему человеку. Обычаи лукавого века, как моль, как тление, как самая смерть, незаметно, но быстро, растлевают бедную душу нашу.
Воображение, обольщаемое красными мира сего, охотно принимает в себя тление обычаев света. Мир, как сцепление образов без существенной истины, сам по себе есть та обширная область, где любит носиться воображение наше, и где нужна осторожность против воображения. Но особенно тот мир, который придумывают и творят себе люди мира, развертывает, питает, усиливает деятельность силы образов, раздражая ее разнообразными и всегда новыми предметами своими. Греховные образы века сего переходят с нами из возраста в возраст, из общества в тихое уединение и даже в храмы Божии; занимают душу и во сне, и в бодрствовании, унижают, оскверняют самое богослужение. От чего теперь так мало любят священные образы – картины, песни истории – вдохновенной свыше? От чего другого рода сцены, часто отвратительные, другого рода образы, часто развратные, другого рода песни, часто гнусные, являются между нами – христианами? Ужели это создание простоты христианской, простоты чистой, скромной, воздыхающей о грехах своих? О! нет; зачем такое грешное предположение? Сознаемся искренно: мир языческого воображения не редко между нами. Воображение, полное образов тленного, грешного мира, может ли утешаться чем-либо другим, как только миром греха? Оно перестает услаждать земного странника красотами неба и рая, не устрашает более геенною и адом: рай и небо находит оно на земле, а геенна и ад слишком ужасны, чтобы занимать нас ими; люди света любят только легкое и веселое.
Занятые же предметами маловажными, или, и вредными для души, каковы предметы света, к чему мы можем приучить сердце наше, как не к чувствованиям мелким, изнеженным, преступным? Правда, в свете успевают раскрывать способность ощущения, успевают сгладить с сердца грубость жестокую: но к чему все это? К чему там делают сердце чувствительным? К каким предметам? Все, еже в мире, похоть очес, похоть плоти. И в сердце христианское не переходить ничего другого из мира. Научаясь правилам мира и не думая о правилах Христовых, начинают чувствовать красоту вещей видимых, а к красоте благ небесных, невидимых, сердце становится и холодно и тупо; тонки и разборчивы бывают, чтобы замечать каждый оттенок изящного тленного: а доброта нетленного имени Иисусова, а превосходство духовных дел, а сладость молитвы и поучения в законе Господнем – едва ощутительны душе; они не трогают её. От того-то языческий вкус к житейским вещам утончается между нами до крайней степени. Люди мира! Посмотрите на искусства нашего христианского мира; посмотрите, какие чувства выражаются в них? Странное положение христианских душ! И что еще? Вкус утончен для удовольствий, а удовольствий нет! И бедные, и богатые жалуются на недостаток удовольствий! Сколько нужд теперь у людей, сколько жалоб! И очень естественно. Вкус, изнеженный по правилам мира, не довольствуется простыми потребностями жизни. Он раскрыт, утончен, усилен для вещей более нежных, т.е. мелких, нежели какими довольствуется простая природа.
Любезный собрат! осмотрись, к чему ведут тебя беспокойные помыслы казаться более образованным, более известным, чем ты образован и известен по душе? Ты прежде в сладость ел черствый хлеб, в сладость пил холодную воду; рад был, если грубая одежда прикрывала тело от холода или зноя. Теперь, обольщенный, раздражаемый тем, что видишь у других, начинаешь скучать своим состоянием, тревожно ищешь предметов, не относящихся к кругу твоей жизни. Простота, дотоле любезная для тебя простота, становится тебе в тягость. Зачем все это? Зачем ты сам себя делаешь несчастным? Мы бедны с тобою добрыми делами. Нам надобно плакать с тобою о грехах наших. А ты хочешь еще плакать от нужд, вовсе для тебя ненужных; ты хочешь плакать от нужд, даже вредных для души твоей. Посмотри: бедное, неопытное сердце твое потому и прилепляется к самым мелким предметам, что оно не опытно для них, что они для него новы и не знакомы; со временем оно почувствует пустоту их, и почувствует пустоту в себе самом, будет скучать самим собою. Для чего же все это? Разве для того создана душа наша? Разве для того родился Христос Сын Божий? Сонмы ангелов поют хвалебную, радостную песнь о Его рождении для нас грешных. Вот предмет, которым должна бы восхищаться душа наша, по крайней мере, в сей день! А у нас обычаи мира заменяют маловажность удовольствий разнообразием их.
Братия! не любите мира, ни яже в мире. Иначе и внутреннее благодатное чувство наше, наша христианская совесть, не будет ни чиста, ни спокойна. Знакомая с одним законом, с законом Христовым, она мирна и ясна; обличения, утешения, наставления, какие преподает слово Божие, или мудрая опытность, приемлет во всей полноте их; ибо ничто другое не занимает её. При сообщении же с миром ей предписывают уставов, правил, обыкновений, приличий столько, сколько людей и страстей. Надобно соглашать их с законом Христовым. Но они, или совсем противоречат ему, или не иначе, как с большим усилием, могут быть соглашены с ним. В первом случае надобно много труда, чтобы превозмочь над сплою мнений мира, в последнем, – чтобы примириться с ним. Что же удивительного, если отягченная сею тяжкою работою совесть изнемогает? Так и бывает. Грехи, собираемые богатою жатвою на ниве мира, ложатся на душу, как камень, как тяжелая ноша. А раскаяние, которое одно облегчает тяготы душевные, день это дня становится слабее и холоднее; его охлаждают и примеры мирской холодности к добру. Самое разумение закона Христова становится темнее; оно омрачается многообразными уставами века темного. Мы привыкаем измерять обязанности наши не правилом Христовым, а обычаями мира, – судить о вещах не так, как судит евангелие, а как судит мир. Бедная совесть христианская! Каким пыткам подвергает тебя мир за уклонение от простоты, яже о Христе Иисусе.
Не удивительно после того, если, научаясь не право чувствовать и судить себя, мы научаемся и не право жить и действовать. Наша искренность, наше простодушие заменяются притворством, – на том основании, что так живут в свете. Утомляемые разнообразными требованиями мира, мы день от дня находим себя менее готовыми, менее способными к добру; леность, невнимание к себе, рассеянность начинают тяготить душу; мы сознаем, что измождены теми услугами, каких требуют от нас люди мира; мир лишил нас воли и свободы. К несчастию, нас мирит еще с миром та мысль, что и он не позволяет вести себя слишком укоризненно. Но услугу ли нам делает тем мир? Нет, более губит, чем служит; ибо ослабляет ревность к высшей духовной жизни. Лучшее правило его таково: живи порядочно; от всего прочего он отказывается; все прочее для него слишком тяжело. Язычники, во время блаженного Августина, отказывались от Христа потому самому, что они, как говорили сами, и без Него живут исправно. «Я не совершаю смертоубийства, говорит один из них, не ворую, не хищничаю, отдаю каждому свое; какую же я имею нужду во Христе?» Братия! осмотримся вокруг себя: не то же ли самое происходит и между нами христианами? Не точно ли также отказываются, а иные давно отказались, от высокой жизни во Христе, от строгого подвижничества Христова – за тем, что и без того живут порядочно, за тем, что и свет, общество людей века, не дозволяет жить беспорядочно? О, Господи Иисусе! И так, Ты напрасно родился на земле? Нам хорошо и с миром; не нужны для нас Твои спасительные правила. О, братия во Христе! устрашимся своего состояния! мир осужден Господом нашим; да не погибнем и мы вместе с миром!
Господи! к Тебе же, оставляемому нами, обращаемся с преступными, но кающимися, сердцами нашими. Явлен буди не ищущим Тебе. Сам согрей и оживи сердца наши любовью к Тебе, достойною благости, излиянной и изливаемой на нас Тобою! Аминь.
